Всё-таки Аргентина дала литературе ХХ века трёх классиков, а не двух. Хулио Кортасар, Хорхе Луис Борхес — и Адольфо Биой Касарес, чьи произведения уже давно вышли в русском переводе.
Первый ход в своих произведениях Биой Касарес делает аналогично двум своим соотечественникам — ставя под вопрос обыденность. “Нам интересно обнаружить щель в реальности, казавшейся столь монолитной”. Это похоже на мир сна, где всё возможно (мотивировки Биой Касареса — всякие хитроумные машины или идея множественности параллельно существующих миров — выглядят как достаточно издевательские уступки обыденной логике). Блуждания по незнакомым городам. По брошенному на тропическом острове зданию — то ли музею, то ли гостинице, то ли бомбоубежищу. Прячась от призраков и влюбляясь в них, пытаясь втиснуться в их призрачный мир. А через пригородные заросли можно неведомым образом попасть в удалённый на четыреста километров город в другой стране — где на мгновение откроется дверца к счастливой жизни и куда не дадут попасть вновь сначала тюки с товаром, а потом страх.
С другой стороны, многое в Аргентине Биой Касареса знакомо до боли. Банды громил — “Беда в том, что они не нуждаются в разумных доводах. Им хватает тех, которые у них есть”. Людей убивают на улицах — а министерство сообщает о том, что “ситуация полностью контролируется, если не считать отдельных случаев”. Абсолютный произвол военного лагеря (рассказ “Напрямик”), живущие вокруг которого делятся на фанатиков, выдающих полиции из убеждения, и мирных жителей, выдающих полиции из страха. И расползание страха в разговорах, что такой-то продался, в чувстве, что за деревом на улице — засада. Это мир абсурда, часто сопоставимый с Кафкой. Все окружающие вдруг объявляют человеку, что он — это не он; друзья говорят, что впервые видят такого; в его доме живет кто-то другой. А когда человек уже отчаялся что-то доказать, его признают за него самого — но вместе с этим возлагают и вину за не совершённые им поступки.
